Главная » 2012 » Январь » 24 » ЭВОЛЮЦИЯ СООТНОШЕНИЯ ОБРАЗА И ТЕКСТА В КЕЛЬТИБЕРСКОЙ ПИСЬМЕННОСТИ II-I ВВ. ДО Н.Э. Часть 1
21:33
ЭВОЛЮЦИЯ СООТНОШЕНИЯ ОБРАЗА И ТЕКСТА В КЕЛЬТИБЕРСКОЙ ПИСЬМЕННОСТИ II-I ВВ. ДО Н.Э. Часть 1

Латинские надписи появляются в Испании в конце III в. до н. э. Не так давно обнаруженное граффити, оставленное одним из легионеров П. Корнелия Сципиона на стене римской постройки в Тарраконе, является ныне самой древней латинской надписью на территории Пиренейского полуострова1. Эта находка является удачным символом, позволяющим провести параллель между римским завоеванием и началом романизации испанских провинций. С увеличением числа солдат, должностных лиц, торговцев, колонистов происходит расширение сферы использования латыни в провинции. Об успехах этого процесса позволяет судить количественный рост эпиграфических находок, относящихся к II—I вв. до н. э. К их числу относятся постановления сената и декреты наместников провинций, тексты муниципальных законов, надписи религиозного и военного характера, посвящения, граффити, хозяйственные и административные документы. На первых порах большинство этих надписей были оставлены природными носителями языка, римским населением Испании, которое на новой родине продолжало вести привычный им стиль жизни, важной частью которого был эпиграфический габитус. Приблизительно в конце II в. до н. э. в Испании появляются латинские надписи, сделанные местным населением.

Одной из разновидностей провинциальных эпиграфических находок являются официальные документы, составленные от имени власти на языке, носителем которой эта власть являлась. Тексты принадлежавших ей распоряжений, декретов и законов гравировались на бронзовых таблицах и помещались в храмах и других общественных местах, где документ могло увидеть максимальное количество народа. В Италии и на эллинистическом Востоке эта практика экспонирования органично продолжает древнюю эпиграфическую традицию, соответствующую публичному характеру классической античной культуры и республиканскому типу политического устройства. Хотя на юге Испании несколько лет назад была сделана находка финикийской надписи на свинцовой пластине, эпиграфическая традиция не была характерна для местной культуры и возникла лишь с римским завоеванием. Самой ранней и наиболее известной римской публичной надписью из Испании является декрет Л. Эмилия Павла из Оба, который датируется 188 г. до н. э.2 В тексте декрета римский наместник объявляет свое решение по поводу вынесенного на его рассмотрение дела о гражданах с. 453 Гасты и укрывшихся в Ласкутанской башне беглых рабах. Последние объявлялись свободными и получали в собственность ту землю, которой они владели к моменту издания декрета. Решение наместника, выгравированное по римскому обычаю на бронзовой таблице и помещенное на стене публичного здания, создавало не только в собственном смысле юридический прецедент, но и визуальный символ, воздействие которого сопоставимо с воздействием опубликованной таким образом конституционный нормы3.

Под римским культурным влиянием возникает местная эпиграфическая традиция Центральной Испании. Примерно с окончания II в. до н. э. у кельтиберов появляются первые надписи, предназначенные для публичного экспонирования. Свидетельством этой публичной функции на сохранившихся до настоящего времени документах служат отверстия для гвоздей, которыми таблицы крепились на стену. Примером подобной находки может являться таблица с надписью из Боторриты, древней Контребии. Она была обнаружена археологами в 1970 г. и представляет собой самый крупный из известных до настоящего времени кельтиберских текстов. Надпись на бронзовой таблице распадается на две части и состоит из 20 строчек и 173 слов4. Текст до сих пор полностью не расшифрован. По некоторым предположениям, он представляет собой закон, регулирующий условия аренды священного участка при храме5. Таблица была найдена археологами на руинах общественного здания, в крытом портике которого она была выставлена в эпоху, предшествующую разрушению города в ходе Серториевой войны. Несколько лет назад на том же месте были обнаружены еще две таблицы с кельтиберскими письменами6. Однако подлинной сенсацией стала находка в Боторрите латинской таблицы, знаменитой tabula Contrebiensis. Надпись представляет собой текст судебной формулы, вынесенной римским наместником Г. Валерием Флакком по поводу тяжбы двух испанских общин7. Она датируется 87 г. до н. э. и, следовательно, относится к той же эпохе, что и три кельтиберские таблицы. Хотя точное местоположение этой находки неизвестно, вполне вероятно, что она была выставлена на стене того же здания, что и три предыдущие таблицы.

Столь тесное одновременное соседство четырех надписей, три из которых были сделаны на местном языке иберийскими знаками, а с. 454четвертая на латыни, представляет собой интересный культурный феномен и своего рода загадку. Все вывешенные на стене надписи имели публичный характер и, следовательно, предназначались для внимания широких слоев местного населения. Тем не менее, эта публичность в каждом случае проявляется по-разному, и это происходит ввиду различия в способе восприятия каждого из документов. В трех кельтиберских экземплярах язык текста и знаки письменности были понятны для значительной части населения города, нормативное содержание по крайней мере одного из документов предполагало необходимость периодического к нему обращения. Что же касается латинского языка и письменности другого документа, то следует предположить, что в глубине провинции, где практически отсутствовал сколь-нибудь романизированный культурный слой, надпись была совершенно непонятна для большей части населения города. Невозможность прочтения надписи смягчалась общим декларативным содержанием документа, который не создает правовых последствий, ощутимых для контребийцев. Оба обстоятельства умножают число загадок tabula Contrebiensis8. Если большинство горожан не испытывало необходимости в прочтении надписи, а в случае появления таковой не имело соответствующих навыков, то каким же образом мог проявиться общественный характер надписи и каков культурный контекст, связанный с ее появлением?

Проблема восприятия публичных надписей эпохи античности уже давно привлекала к себе интерес широкого круга исследователей и породила обширную литературу9. Существующие на сегодняшний момент интерпретации античных публичных текстов неоднородны. Весьма распространенная точка зрения рассматривает античные надписи в качестве аналога современной системы информационной коммуникации и, соответственно, придает обычаю гравировки текста то же значение, которое мы придаем сегодня практике публикации текста закона для его более эффективного распространения, использования и сохранения. С точки зрения авторов, работающих в данном направлении, сущностью античного документа становится его смысловое содержание, а форме или фону надписи не придается особого значения. Гравирование на бронзовой таблице являлось лишь средством создания возможности долговременного хранения и экспонирования текста. Вследствие публичного характера надписи каждое заинтересованное лицо могло в любой момент получить доступ к ее тексту, чтобы самостоятельно прочесть его или даже сделать с него с. 455 собственный список10. С целью более полного ознакомления граждан в провинциях тексты официальных распоряжений иногда переводились на местные языки, прежде всего на греческий. При этом переводчики стремились сохранять все характерные для юридического документа стилистические обороты, чтобы текст дошел до читателей с минимальными искажениями.

Оппоненты данной точки зрения предостерегали ее последователей от поверхностных аналогий с современными практиками и связанных с подобной модернизацией ошибочных суждений11. Критикуя представление об античных публичных надписях как о публикациях текстов законов, они указывали на проблематичность прочтения выгравированных на бронзе документов. Этому препятствовали недостаток освещения в зданиях, где хранились таблицы, окисление бронзы, но более всего внешние характеристики таблицы и правила гравировки на ней текста. Так, закон о вымогательствах, т. н. tabula Bembina, найденная в Урбино в северной Италии, был выгравирован на бронзовой таблице шириной примерно 2 метра. Каждая строчка надписи содержит около 440 букв, плотно лепящихся одна к другой. Интервалы между словами и предложениями отсутствуют, отдельные параграфы закона совершенно не обозначены, частые сокращения и формальный казуистический язык текста превращают его чтение в суровое испытание. Tabula Heracleensis из Гераклеи в южной Италии представляет собой муниципальный закон, выгравированный на таблице высотой в 1,85 метра. Это обстоятельство предполагает необходимость использования лестницы для подробного ознакомления с полным текстом закона. Хотя буквы строятся менее плотно, а текст разбит на параграфы, однако в задачи граверов явно не входило облегчить его прочтение возможными зрителями12.

Альтернативная интерпретация акцентировала внимание на особой роли материального носителя надписи. Античные источники проводят различие между деревянными и бронзовыми таблицами, между тем, хранятся ли выгравированные на них документы в частном жилище, храме или экспонируются публично. Выставленные на всеобщее обозрение таблицы являлись не только текстом, но и символом, выполняющим определенную визуальную функцию. Посредством таблицы, на которой он был выгравирован, закон или декрет наместника провинции обретал собственную материальную сущность. В качестве инструмента воздействия на сознание граждан ее постоянное присутствие в поле зрения было столь же эффективно, сколь и санкции, с. 456 вводимые выгравированной на ней нормой13. Бронзовая таблица была не просто материальным носителем текста, а воплощенным символом документа. Судьбы таблицы и выгравированного на ней текста были связаны друг с другом неразрывными нитями: так, например, соглашение считалось вступившим в действие лишь с момента его гравировки на таблице и, соответственно, договор терял свою силу, если таблица с его текстом оказывалась повреждена или уничтожена. Известно, что после пожара Капитолия в 69 г. н. э., во время которого сгорело более 3 тысяч хранившихся в храме бронзовых таблиц, император Веспасиан предпринял беспрецедентные усилия по их восстановлению по сохранившимся частным спискам (Suet. Vesp. 8.5; Tac. Hist. VI.40)14.

По мнению Келли Вилльямсон, одного из наиболее авторитетных специалистов по этой теме, центральным пунктом столкновений и конфликтов исследователей обоих направлений является вопрос о том, следует ли считать античные публичные надписи документом, для которого характерен ориентированный на извлечение смысла способ восприятия, или монументом, предназначенным для создания у зрителей эмоционального образа15. Хотя их противопоставление друг другу кажется британской исследовательнице излишне радикальной постановкой проблемы, следует все же отметить, что в тех ситуациях, когда между языком надписей и теми, кто их должен был читать, существовал барьер непонимания, на смену смысловому типу восприятия документа действительно приходил визуальный. Неграмотный зритель, не владеющий языком, на котором составлена надпись, без сомнений, будет воспринимать ее как образ, соединенный в единое целое с формой и фоном надписи. Соответственно, носитель надписи, а также знаки, используемые для письма, и технология их нанесения при этом обретают самостоятельное, независимое от текста значение. Подобное нерасчлененное понимание надписи как образа, цельного носителя информации, кажется, вообще является характерным для культур традиционных обществ16. Вероятно, именно так первоначально воспринимало римские надписи провинциальное население, не владевшие латинским языком и в массе своей вовсе бесписьменное.

Отталкиваясь от сходных предпосылок, Фиона Роуз в своей статье «Текст и образ в Кельтиберии» предложила интересную модель адаптации письменности и приспособления ее к принятому в варварском обществе словарю визуальных образов. На материале кельтиберских с. 457надгробных стел II в. до н. э. — I в. н. э. она убедительно доказала, что романизация местной культуры сопровождалась не просто принятием в этот словарь новых символов, но значительными изменениями принятого способа восприятия памятников в целом. Этот процесс эволюции автором был рассмотрен как изменение соотношения текста и фона или материального носителя надписи. На первоначальной стадии процесса характерным для местной культуры являлось визуальное восприятие памятника. Основную символическую функцию монумента выполняло идеализированное изображение усопшего на стеле. Подписанное здесь же его имя являлось лишь вспомогательным атрибутом, позволявшим соотнести обобщенный героизированный облик с конкретным индивидом. Со временем эта система соотношения изменилась и эпитафия с перечислением имени, возраста и заслуг покойного стала восприниматься как основной элемент надгробия, а типовое изображение стало играть при нем вспомогательную роль. Подобный способ видения монументов, преимущественно ориентированный на восприятие текста, был также характерен для большинства римских провинций эпохи Империи17.

Данное исследование заслуживает серьезного внимания и высокой оценки. На материале местных надписей Фиона Роуз разработала модель, которая позволяет исследовать одну из интереснейших сторон процесса романизации — эволюцию местной письменности. От аналогичных работ ее отличает своеобразная перспектива исследования, при которой процесс романизации рассматривается как бы изнутри и со стороны провинциалов. Хотя заявленные автором задачи исследования носят намеренно ограниченный характер, по моему мнению, их адекватность не ограничивается таким специфическим видом документов, как надгробия, но также распространяется на другие эпиграфические памятники региона, которые демонстрируют те же изменения. В фокус исследования попадают примерно II—I вв. до н. э., на протяжении которых произошли не только резкое увеличение общего количества памятников письменности и радикальные изменения в их языке, но изменился сам процесс восприятия надписей в целом. Результаты исследования убедительно свидетельствуют, что, по мере того, как надписи становились привычным элементом реальности, преобладавший ранее образный способ их восприятия сменился смысловым, а сами надписи проделали эволюционный путь от памятника к документу. Представленная работа является попыткой продолжить данную линию исследования и проверить справедливость выводов на другом материале.

В данной статье анализируются преимущественно кельтиберские надписи на бронзовых тессерах и таблицах, т. н. tesserae hospitalis18. К с. 458настоящему времени известно около тридцати документов подобного типа19. Большинство представляют собой фигурные жетоны с рельефной лицевой поверхностью и плоской тыльной стороной, размером 5—20 см. Материалом для тессер Центральной Испании служит бронза, что отличает их от тессер южной и юго-восточной иберийской части Испании, где традиционно использовали жетоны из свинца20. Как свидетельствует античная письменная традиция, древнейшие tesserae hospitales имели вид соединенных в рукопожатии ладоней — жеста, издревле символизирующего согласие (Tac. Hist. I.42). Подобное изображение было найдено в Паредес де Нава (Паленсия) и ныне хранится в музее Паленсии. Формы других тессер напоминают изображения животных, возможно, тотемического происхождения: быков, лошадей, кабанов. Изображения подобного типа известны по находкам из Фасос де Байона (Куэнка), Сасамона (Бургос), Монреал де Ариса (Сарагоса) и других мест21. Для континентальной Месеты кажется весьма странной форма тессеры из Монреал де Ариса (Сарагоса), изготовленной в виде дельфина22. Однако изображения дельфина на монетах этого региона свидетельствуют о каком-то символическом значении этой формы. То же самое можно сказать о недавно обнаруженной необычной тессере в виде коршуна из Пойо де Мара (Замора), форма которой перекликается с изображением на монетах (рис. 2)23.

Из 30 опубликованных кельтиберских тессер две трети находок, относящихся ко II—I вв. до н. э., имеют зооморфную форму24. По ходу времени им на смену приходят составленные на латыни таблицы прямоугольной формы, находки которых встречаются также и в других западных провинциях империи. В их ряду Испания занимает особенное положение, поскольку отсюда происходит более половины из общего числа находок. Большую часть таблиц, найденных в разных частях империи, объединяет определенное единство формы. Как правило, их высота немного больше ширины, размеры 0,35×0,28 м считаются наиболее распространенными. Вариации формы включают прибавление трапециевидных боковых крылышек. Иногда верхняя грань таблицы надстраивается равнобедренным треугольником, придающим ей пятиугольную форму. На роскошно выполненной таблице из Луго с. 459 (Галисия) эта надстройка выполнены в виде крыши, которую сбоку поддерживают две колонны. Сама таблица имеет вид портика, в глубине которого находится алтарь с выставленным в нем текстом посвящения25. Подобное оформление является скорее исключением из общего правила, поскольку большинство таблиц лишены дополнительных украшений. Обычно изготавливавший таблицу мастер ограничивался тем, что полировал плоскую поверхность бронзового листа. Для крепления на поверхность стены в углах таблицы проделывались отверстия для гвоздей. Их отсутствие в некоторых экземплярах свидетельствует о том, что с этой же целью бронзовый лист могли помещать в деревянную раму и подвешивать на креплении, подобно современным картинам26.

Tesserae hospitales являлись важной частью ритуала гостеприимства. Их изготавливали по случаю заключения соглашения (Liv. XXV.18; Cic. Verr. II.36; Flaut. Cist. 503). Используемый Плавтом термин symbolum предполагает, что тессеры изготавливались в двойном экземпляре, каждый из которых принадлежал одному из участников договора (Flaut. Bac. 265; Ps. 55, 753, 1201). При заключении соглашения партнеры должны были ими обмениваться и в дальнейшем хранить каждый свой экземпляр как память о договоре. Местом хранения тессер являлись дома гостеприимцев. На эту практику указывает фрагмент текста тессеры из Кордубы: tabula hospitala incisa hoc decreto in domo sua posito27. Многие тессеры имеют отверстия, предназначенные для гвоздей, которыми изображение крепилось к стене. Обычно их не более двух, однако изображение кабана на тессере из Уксамы содержит три отверстия: первое на месте глаза животного, второе в холке, третье в левой ноге. О том, что это отверстия для гвоздей, свидетельствуют следы скола на одном из них, полученные, вероятно, в результате неудачной попытки закрепить тессеру на месте28. В эпоху империи тессеры вывешивали на стены специального помещения для хранения документов, tablinum (Fest. 356 M; Plin. Nat. hist. XXXV.7). Когда в Риме в 1558 г. были обнаружены прекрасно сохранившиеся остатки дома, некогда принадлежавшего семье Помпониев Бассов, оказалось, что на стенах таблинума все еще висели бронзовые таблицы с договорами о гостеприимстве и клиентеле29. Тессеры с текстом коллективных соглашений, так называемые hospitium publicum, могли вывешиваться на стенах храмов или других публичных зданий, где они хранились наряду с другими документами: законами, постановлениями магистратов, привилегиями частного и общественного характера, ритуальными с. 460посвящениями и т. д. Известно, например, что в храме на Капитолии одновременно хранилось более 3 тысяч подобных таблиц30.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 AE. 1981, 573. Alföldi G. Die alteste römische Inschrift der Iberischen Halbinsel // ZPE. 1984. Bd. 43. S. 1—12. Латинские граффити из Нового Карфагена начала II в. до н. э. см.: Abascal J. M. La temprana epigrafia latina de Carthago Nova // Roma y el nacimiento de la cultura epigráfica en Occidente. Ed. F. Beltran Lloris. Zaragoza, 1995. P. 141.

2 CIL. II.5041 = ILS. 15.

3 Hubner E. Ein Decret des L. Aemilius Paulus // Hermes. 1869. Bd. 3. S. 250.

4 Untermann J. Monumenta Linguarum Hispanicarum. Bd. 4. Die tartessischen, keltiberischen und lusitanischen Inschriften. Wiesbaden, 1997. № K. 1.1; Beltran A., Tovar A. Contrebia Belaisca I: el bronce con alfabetico iberico de Bottorita. Zaragoza, 1982.

5 Lejeune M. La grande inscription celtibére de Botorrita (Saragosse) // Comptes rendus de l’Académie des Inscriptions et Belles-Lettres. 1973. P. 622—647; Gil J. Notas a los bronces de Botorrita y de Luzaga // Habis. 1977. T. 8. P. 162—172; Meid W. Altkeltische Sprachen III // Kratylos. 2000. Bd. 45. S. 10—11.

6 Monumenta Linguarum Hispanicarum. Bd. 4. № K 1.3. K 1.4. Meid W. Op. cit. S. 9—10.

7 AE. 1970, 377. Richardson J. S. The Tabula Contrebiensis: Roman Law in Spain in the Early First Century B. C. // JRS. 1983. Vol. 73. P. 33—41; Birks P., Rodger A., Richardson J. S. Further Aspects of the Tabula Contrebiensis // JRS. 1984. Vol. 74. P. 43—73.

8 «Создание латинской надписи в том районе, где латынь не употреблялась, предполагает, что мотивом этого поступка, скорее всего, была престижность отношений с Римом» (Birks P., Rodger A., Richardson J. S. Op. cit. P. 48).

9 Schwind F. Zur Frage der Publikation in römischen Recht. München, 1973; Williamson C. W. Monuments of Bronze: Roman Legal Documents on Bronze Tablets // ClAnt. 1987. Vol. 6. P. 160—183; Elsner J. Art and Text in Roman Culture. Cambr., 1996. P. 2; Meyer E. A. Legitimacy and Law in the Roman World: Tabulae in Roman Belief and Practice. Cambr., 2004. P. 23—43.

10 Schwind F. Op. cit. S. 34.

11 Eck W. Administrative Dokumente: Publikation und Mittel der Selbstdarstellung // Die Verwaltung des Römischen Reiches in der Hohen Kaiserzeit. Ausgewalte und erweiterte Beiträge. Basel; Berlin, 1997. Bd. 2. S. 359—381.

12 Tabula Bembina (CIL. I.583); tabula Heracleensis (CIL. XII.593). См.: Williamson C. W. Op. cit. P. 162—163.

13 Подобную таблицам визуальную функцию выполняли статуи. Не случайно бронзовые таблицы с указанием имени и заслуг изображенного лица помещались у подножия статуи или на постаменте. Постановление об изготовлении статуи часто гравировалось на бронзовой таблице и в качестве особой почести отсылалось изображаемому лицу. См.: Wilkins P. I. Legates of Numidia as Municipal Patrons // Chiron. 1998. Bd. 8. P. 199.

14 Meyer E. A. Op. cit. P. 36.

15 Williamson C. W. Op. cit. P. 166. № 24.

16 Иванов В. В. Об одном типе архаических знаков искусства и пиктограммы // Ранние формы искусства. М., 1972. С. 113—118.

17 Rose F. A. Text and Image in Celtiberia: The Adoption and Adaptation of Written Language into Indigenous Visual Vocabulary // OJA. 2003. Vol. 22. P. 155—175.

18 Tabula aenea: AE 1969/1970, 287; ILS. 6110, 6112, 6113, 6115; tabula hospitalis: ILS. 6106; tabula patronalis: ILS. 6114, 6116. Слово tessera для наименования табличек с записями или знаками: Pomp. Dig. I.2.2.37; Gell. X.27. В форме tessera hospitalis: Cic. Balb. 41; Plaut. Poen. 958; 1047; Cist. 503. Кроме того, термин tessera hospitalis постоянно используется в эпиграфических памятниках: ILS. 6094, 6096, 6111b, 6118—6120; CIL. I.594. У Плавта встречается термин symbolum, но он представляет кальку с греческого и у других латинских авторов нигде более не зафиксирован: Plaut. Bac. 265; Ps. 55, 753; 1201.

19 de Hoz Bravo J. Testimonios linguisticos relativos al problema celtico en la Peninsula Iberica // Los Celtas. Hispania y Europa. Ed. M. Almagro Gorbea. Madrid, 1993. P. 361.

20 Etienne R., Le Roux P., Tranoy A. La tessera hospitalis, instrument de sociabilité et romanisation dans la peninsula Iberique // Sociabilité, pouvoirs et société. Actes du colloque de Rouen 24—26 novembre 1983. Rouen, 1987. P. 323.

21 Lorrio Alvarado A. J. Los Celtiberos. Madrid, 1997. Fig. 137.

22 Tovar A. El bronce de Luzaga y las téseras latinas y celtibérica // Emerita. 1948. T. 16. P. 83—84.

23 Curchin L. The Romanization of Central Spain: Complexity, Diversity and Change in a Provincial Hinterland. Oxf., 2003. P. 140.

24 de Hoz Bravo J. Op. cit. P. 361.

25 D’Órs A. Miscellanea epigrafica // Emerita. 1960. T. 28. Lam. 1.

26 Nicols J. Tabula patronalis: A study of the Agreement between Patron and Client-Community // ANRW. 1980. 2.13. P. 537.

27 CIL. VI.1492 = ILS. 6106; 7216.

28 Garcia Merino C., Albertos M. L. Nueva inscripcion en lengua celtiberica: una tessera hospitalis zoomorfa hallada en Uxama (Soria) // Emerita. 1981. T. 49. P. 181.

29 Lanciani R. Pagan and Christian Rome. L., 1892. P. 191.

30 Привилегии: Cic. Phil. II.37.93; III.12.30; V.4.12; посвящения: Liv. XXXX.52.5—7; постановления сената и договоры: Ios. Ant. XIV.10.1; 2; 3; 10; Williamson C. W. Op. cit. P. 170—172; Meyer E. A. Op. cit. P. 27—28.

31 Curchin L. Op. cit. P. 141.

32 Ibid.

33 Castro L. Palenzuela en la Historia y en el Arte // Publicaciones de la Institucion Tello Tellez de Meneses 39. Palencia, 1977. P. 102.

34 Nicols J. Op. cit. P. 556.

35 «В консульство Г. Цезаря, сына Августа, и Л. Эмилия Павла (1 г. н. э.) община лугеев из племени астуров, конвента алтаря Августа, заключила союз гостеприимства с Г. Азинием Галлом, его детьми и потомками; его самого, детей и потомков выбрали патроном себе, своим детям и потомкам. Он же принял лугеев под свою защиту, сделав их своими клиентами и своих [потомков]. Доставили легаты Сильван, сын Клута, и Ноппий, сын Андама». См.: Curchin L. A. Vergil’s «Messiah»: A New Governor of Spain? // AHB. 1988. Vol. 2. P. 143—144.

36 Nicols J. Op. cit.; Harmand L. Le patronat sur les collectibites publiques des origines au bas empire. P., 1957. P. 50—55.

37 Monumenta Linguarum Hispanicarum. Bd. 4. K. 04.

38 Romero F., Sanz C. Representaciones zoomorfas prerromanas en perspectiva cenital. Iconografia, cronologia y dispersion geografica // II Symposium de Arqueologia Soriana, Soria 1989. Soria, 1992. Vol. 1. P. 453—471.

39 Иванов В. В. Реконструкция индоевропейских слов и текстов, отражающих культ волка // Известия АН СССР, серия литературы и языка. 1975. Т. 34. № 5. С. 399—408; он же. Происхождение имени Кухулина // Проблемы сравнительной филологии. М.—Л., 1964. С. 458—459.

40 Согласно германским поверьям, воинов, сражавшихся в волчьих шкурах, древнеанглийский heorowulfas, исландский berserkir, было невозможно поразить, поскольку их не брали ни огонь, ни железо. См.: Сага об Инглингах. 6. Воины в волчьих шкурах в Греции: Paus. IV.11.3; в Италии: Verg. Aen. I.275; VII.688; Plin. Nat. hist. II.93, 207—208; X.16; Propert. IV.10, 20; Polyb. VI.22.3. См.: Walbank F. W. Historical Commentary on Polybius. Oxf., 1957. Vol. 1. P.703.

41 Плиний Старший. Естествознание. Об искусстве. Пер. и прим. Г. А. Тароняна. М., 1994. С. 176. Прим. 2.

42 Иванов В. В. Об одном типе архаических знаков искусства и пиктограммы. С. 113—118; Иванов В. В. Левый и правый // Мифы народов мира. М., 1994. Т. 2. С. 43—44; Видаль-Накэ П. Черный охотник. М., 2001. С. 95—106.

43 Существует предположение о том, что кельтиберское название тессеры cortica происходит от индоевропейского глагола (s)cer со значением «резать». См.: Gil J. Op. cit. P. 173.

44 Описание этого ритуала мы можем обнаружить в тексте «Дневника Троянской войны»: «Калхант, сын Фестора, знающий будущее, приказал принести на середину площади самца свиньи, которого он разрубил на две части, разложив их по направлению к востоку и к западу, затем он велел всем пройти по одному между ними, обнажив мечи. Омочив лезвия мечей в крови кабана... все торжественно заверяют, что будут врагами Приаму» (Dict. Cret. I.15).

45 Garcia Merino C., Albertos M. L. Op. cit. P. 179.

46 Monumenta Linguarum Hispanicarum. Bd. 4. K 0.6. K 0.4. Tovar A. Una nueva pequena tesera celtiberica // Emerita. 1983. T. 51. P. 1.

47 Curchin L. The Celtiberian Vocable car in Two Inscriptions of Central Spain // ZPE. 1994. Bd. 104. P. 230.

48 CIL. II.5762.

49 Castellano A., Gimeno Pascual H. Tres documentos de Hospitium ineditos // Pueblos, lenguas y escrituras en la Hispania prerromana. Actas del VII Coloquio sobre lenguas y culturas paleohispanicas. Zaragoza, 1999. P. 362.

50 Curchin L. The Romanization of Central Spain. P. 141.

51 Gil J. Op. cit. P. 162—163, 173.

52 Lejeune M. Celtiberica. Salamanca, 1955. P. 76. См. также: Hispania Epigraphica. 1995. T. 5. 776.

53 Monumenta Linguarum Hispanicarum. Bd. 4. K 0.5.

54 Garda Merino C., Albertos M. L. Nueva inscription en lengua celtiberica: una tessera hospitalis zoomorfa hallada en Uxama (Soria) // Emerita. 1981. T. 49. P. 180.

55 Monumenta Linguarum Hispanicarum. Bd. 4. № 377.

56 Nicols J. Op. cit. P. 556.

57 CIL. II.2633 = ILS. 6101.

Копирование материалов с сайта разрешено только с ссылкой на источник.

Категория: Археология | Просмотров: 1019 | Добавил: djadmin | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Translate this page into...

Мини-чат

500

Наш опрос

Какие у вас вредные привычки?
Всего ответов: 108

Календарь

«  Январь 2012  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031

Кто откуда



Яндекс.Метрика
Рейтинг Cодружества Славянских Сайтов

Прогноз погоды





Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Друзья союза


Гипотезы и Факты
Родолад РОДобожие - Славяно-Арийская Культура - Наследие Предковъ.
Сказы Велеса.


Наша кнопка